Dark Harbour

Хорриблы, они же участники передачи Horrible Histories, продолжают радовать. Уже четвертый сезон они не сбавляют накал циничного стеба английского юмора в попытках популяризовать историю среди подрастающего поколения. К последнему себя не позволяет отнести паспортный возраст, однако с превеликим удовольствием наблюдаю, как паровой каток наследников "пайтонов" проезжается по различным периодам мировой истории.

Наконец-то они добрались и до благодатной темы - семейства Борджиа, недавно ставшего главными героями сразу двух сериалов.
Крестный отец Родриго "Марлон Брандо" Борджиа (к слову, числящийся среди предков почти всех европейских монарших домов, включая британский, хе-хе) рассказывает, как было непросто сделаться понтификом и стоять во главе большого семейства.

Людовик IX Святой родился 25 апреля 1214 г. У нас есть его собственное свидетельство о дне рождения: он неоднократно говорил Жуанвилю, что появился на свет в день Святого Марка <...>.

Филипп Август отдал своему сыну замок Пуасси, и Людовик Святой неоднократно подтверждал, что именно там его крестили. «Однажды, — пишет Жоффруа де Болье, доминиканец, бывший исповедником короля в течение 20 лет (после него это место занял Гийом де Нанжи, монах аббатства Сен-Дени), — король находился в Пуасси-ле-Шато и, весело смеясь, сказал кое-кому из своих друзей, находившихся тогда с ним, что наибольшую милость и честь, кои он когда-либо получал в сем мире, Господь оказал ему в этом замке. Чему услыхавшие сильно удивились, не понимая, о каком счастье ему угодно говорить: они скорее подумали бы, что король говорит о городе Реймсе, где он получил святое помазание и корону Французского королевства. Тогда добрый король улыбнулся и сказал, что в сем замке Пуасси он получил таинство святого крещения, каковое считал несравненно выше всех почестей и достоинств мира как самый ценный дар Бога и самую высокую награду. Также некоторые тайные письма, посылаемые порой своим друзьям, где король избегал упоминать о своем королевском титуле, он подписывал: Людовик Пуассийский, или же Людовик, сеньор Пуасси, предпочитая называться по месту своего крещения, нежели по какому-либо другому, знаменитому городу». В хронике Сен-Дени упоминается, что одному другу, выразившему удивление столь необычным званием, король ответил: «Дорогой друг, я похож на бобового короля, который вечером празднует обретение своего королевства, а на следующее утро его теряет».

Весьма вероятно, что Людовик Святой, будучи крещен в замке Пуасси, там же и родился. В XVIII в. ученый монах Лебеф ревностно защищал точку зрения, согласно которой Людовик Святой родился в замке Ла Невильан-Не, близ Клермона, в диоцезе Бове. Несомненно, молодой принц посещал эти места, но традиция, согласно которой он родился в этом замке, появилась впервые в 1468 г. в патентах Людовика XI, причем в весьма сомнительной форме. Напротив, есть достоверная информация, которая подтверждает, что Людовик Святой родился именно в Пуасси; так, Филипп Красивый в 1304 г. основал на месте замка доминиканский монастырь под патронажем Людовика Святого; в обители жили 120 монахинь, которые пребывали под пастырским надзором 13 монахов. Робер Клермонский, сын Людовика Святого, устанавливая приданее своей дочери Марии, монахине Пуасси, объявил в хартии от 1329 г., что сей монастырь был основан королем в память о своем предке, родившемся в этом крае. В письмах Карла VI (от 1402 г.) вскользь упоминается о монастыре Пуасси, где, как говорят, родился монсеньор Людовик Святой и который называют за великую древность «Яслями Людовика Святого»; на том самом месте, где стояла постель королевы Бланки, когда она произвела на свет Людовика, построили алтарь, вследствие чего эта церковь монастыря обрела совершенно иной вид, чем все прочие.

Якобинцы Пуасси, устроившие огромный алтарь в своей церкви, уверяли, что королева Бланка родила Людовика Святого благодаря тому, что молилась св. Доминику и перебирала четки. Королевский замок находился рядом с церковью Пресвятой Богородицы (он существует и поныне). Рассказывают, что Бланку Кастильскую для пущего спокойствия отвезли на ближайшую ферму, названную «Яслями Дам» или Яслями Людовика Святого, и именно там родился ребенок. В 1219 г. близ этой фермы возвели часовню.

В часовне при церкви в Пуасси, посвященной Людовику Святому, хранили купель, где, как считали, и был крещен будущий король. Считалось, что каменная пыль, которую соскребали со стенок этой купели и смешивали с водой, исцеляет от лихорадки. Преподаватель грамматики в Наваррском коллеже Николя Мерсье, выздоровев таким образом, повелел в 1601 г. восстановить часовню: купель поставили на постамент, а рядом с ней — памятную надпись над изображением святого короля. В этой церкви, ставшей приходской, до сих пор сохранились обломки крестильной купели в нижней части часовни. Внутренняя же ванна из золота и позолоченного серебра давно исчезла.

Альбер Гарро "Людовик Святой и его королевство". СПб, Евразия, 2002.

Испанские кинематографисты завершили работу над сериалом, посвященном Изабелле Кастильской, Католической королеве, покорительнице Гранады и покровительнице Колумба. Что из этого получится - увидим в скором времени.

Интересная цитата из книги Жан-Луи Брюно "Галлы" (М., Вече, 2011):

"У галлов неумеренная страсть всячески украшать себя. Они любят украшения, одежду, прически. В Галлии "мы не увидим никого, даже среди женщин, живущих в крайней бедности, шатающихся в грязных лохмотьях, как это бывает в других странах", - пишет Тимаген. В вопросах одежды галлы весьма искушены. Одежда должна быть удобной и красивой. Может быть, именно они изобрели моду - ведь в этой области их творчество и художественный вкус проявляются наиболее успешно".

Французы такие французы :-)

Алиенора Аквитанская



Генрих II Плантагенет



Ричард I Львиное Сердце

Frank Moss Bennett (1874-1953)
The Brothers, 1921
oil on canvas, 36cm by 51cm
Ex Sotheby's New York, 23 April 2004



Немного об авторе.
Другие работы Беннета.

"Людовик VI был толстым. Генрих Хантингдон, современный ему английский хронист, упрекает его и в том, что его отец «сделал из их желудков самого почитаемого бога». В 46 лет его тучность была такова, что он не мог взобраться на лошадь. Он был чувственным. Известна его внебрачная дочь Изабелла, которую он выдал замуж в 1117 г. за вексенского рыцаря Гийома, сына Осмона де Шомона. Он женился после долгих колебаний лишь в 35 лет на Аделаиде де Мориен. Он был жаден. Он повелел избить молодого фламандца, отказавшего ему сказать, где он спрятал казну Карла Доброго, графа Фландрского. В 1106 г., еще не будучи уважаемым королем, он позволил себя подкупить английскому королю Генриху I Боклерку, и это наперекор мнению Филиппа I, более прозорливого, чем его сын. Он совсем как Филипп I продавал правосудие, и в конфликте между Ланским епископом и городской коммуной продал свою поддержку последней, обогатившей его.

Но его другом был Сугерий, и он сумел жить в добрых отношениях с духовными лицами. Так что они, особенно первый, охотно настаивали на его достоинствах, вероятно, весьма возможных, компенсирующих его недостатки. Ему приписывают следующие слова: «Постыдно для короля преступать закон, потому что закон и король черпают свою власть из одного источника». И мы видим его исповедующимся перед кончиной и наставляющим сына: «Покровительствовать священникам, бедным и сиротам, охранять право каждого».

В действительности он, как и его отец, барон своего времени, с достоинствами и недостатками людей этой эпохи. Как и его отец, он активный и храбрый. Еще больше, чем отец, он ограничивает свои интересы доменом и соседними областями. Там он настойчиво продолжает отцовскую политику. Ибо он настойчивый, его не обескураживают поражения, и он продолжает борьбу с феодалами домена в течение всего своего правления.

Была ли у него при такого рода действиях политическая идея? Понимал ли он, что это было началом, позволяющим реально возродить королевство? Или же он хотел мирно пользоваться доходами от своих патримониальных владений? На подобный вопрос невозможно дать ответ.

Также невозможно разглядеть в операциях против феодалов домена общий план. Абсолютно неправдоподобно, чтобы единственно случайная агрессия против баронов Иль-де-Франса и Орлеане определяла бы общее намерение королевских военных операций. Эти операции не раскрывают у Людовика VI никакого стратегического чутья, никакого маневра. Это феодальная битва в своей замечательной простоте, и король в ней не подымается выше своих противников в своих военных установках.

Но он использовал результаты, достигнутые его отцом, и мудро их продолжил. Он опирается на церковь, защищая ее, которая в свою очередь поддерживает его. К тому же обстоятельства были благоприятны. Все королевство охватило общее течение, толкавшее различные феодальные княжества к самоорганизации. Их суверенов, занятых этой организацией, больше беспокоит жить в мире. Они понимают опасность, проистекающую от победы англо-нормандских королей над Капетингами, и Генрих 1 Английский в своей борьбе против Людовика VI не найдет союзников среди крупных феодалов. Граф Шампанский Тибо, единственный серьезный противник, которого встречает Людовик VI среди своих крупных вассалов, в конечном счете перейдет на сторону Капетингов. Кроме того, Генрих I умрет раньше Людовика VI, и проблема наследования откроет для англо-нормандской монархии один из хронических периодов анархии, которую еще придется испытать Капетингам. Наконец, удачей для Людовика VI стала смерть герцога Аквитанского Гийома X, после которого осталась только дочь Алиенора. Юридически опека наследницы и ее фьефа принадлежала королю. У нас нет текста завещания Гийома X. В самом ли деле он хотел, чтобы его дочь вышла замуж за Капетинга, которому он просто доверил охрану своей дочери королю, и который как суверен выдал замуж девушку по своей воле, неизвестно. Однако же будущий Людовик VII женился на Алиеноре и одним ударом средиземноморская граница капетингских доменов оказалась у Пиренеев. Здесь нельзя говорить о долго подготовляемом политическом намерении, ибо кажется, сношения Людовика VI и Гийома X были очень редки. Французскому королю улыбнулась удача. Наконец, правление Людовика VI совпало с моментом самоорганизации французских городских коммун. Людовик VI, как и все сеньоры его времени, соглашался или утверждал коммунальные хартии. Ему не надо было принимать вид, в глазах великих историков-романтиков, друга народных классов. Это положение, сильно поколебленное, если не разрушенное, тем не менее сохранило отзвук в суждениях современных историков. Оно усиливает симпатии к Капетингу, хвалимому Сугерием, и делает из него одного из тех редких персонажей, имя которого существует в народной памяти.

В действительности же Людовик VI был сувереном активным, хорошо пользующимся обстоятельствами, и достаточно умным, чтобы уметь ими воспользоваться. Его неоспоримая заслуга заключается в том, что он оставил династии почти усмиренный территориальный домен, но в этой домениальной политике он только руководствовался традицией, вменяемой капетингским королям. И действительно, различные историки, изучавшие правление его предшественников, не без оснований и отчетливо увидели набросок политики Людовика VI в правлении Роберта Благочестивого, Генриха I и Филиппа I".

Простите, друзья, никак не могу удержаться от еще одной цитаты, тем более что речь идет о колоритнейшем персонаже. Ну почему, почему про него еще не сняли фильм, это же находка для кинематографистов???

"Филипп-Август — великий человек в капетингском семействе, тот, примерам и урокам которого будут следовать до конца династии.

Обликом он в молодости напоминал своего деда, Людовика VI. В моральном плане, возможно, тоже. Он был довольно тучный, активный, боец. Потом, с приобретенным скоро опытом — он стал королем в 14 лет — и тяжелой болезнью, полученной на Святой Земле (болезнью, сопровождающейся сильным потением, как считает д-р Браше), он стал человеком подозрительным, циничным, злокозненным, с преобладающей почти всегда болезненной нервозностью. Мало занимающийся премудростями — он не удосужился выучить латынь, — он обладал тем не менее умом практического порядка. Он был способен вынашивать великие замыслы, преследовать их с терпеливой энергией и успешно завершать.

Его внук Людовик Святой, которому было девять лет, когда умер его дед, рассказал своему другу Жуанвилю разговор, который произошел у него с Филиппом-Августом: «Он мне говорил, что следует награждать своих людей, одних больше, других меньше, смотря по отправляемой ими службе, и он добавлял, что никто не может быть хорошим правителем своей земли, если не может смело, а также и жестко отказать в том, что мог бы дать». Тот же Жуанвиль, передавая последние слова, обращенные Людовиком Святым к своему сыну, заставляет его произнести: «Рассказывают о короле Филиппе, моем предке, что однажды один из его советников сказал ему, что люди Святой церкви причинили ему много несправедливости и бесчинств, заключающихся в том, что они отобрали его права и уменьшили его юрисдикцию, и просто удивительно, сколько он от них претерпел. И добрый король в самом деле ответил, что охотно верит, но учитывает доброту и куртуазность, коими его одарил Бог: так что он предпочитает лучше потерять право, чем иметь споры с людьми Святой церкви».

Последние слова не содержат никакой иронии — ничто не указывает на это — и замечательно подтверждают первые. Филипп-Август — хозяин жесткий, но справедливый, даже с Богом, Он хочет, чтобы люди служили, он не представлял себе иной их функции, как служба. Он готов вознаградить за эту службу, но вознаграждение должно быть пропорционально службе.

Именно так должен думать и действовать великий король. Но должно привести пример его самого как наиболее преданного слуги своей короны. Так представлял себя Филипп-Август, особенно во второй половине своей жизни. Его активность неутомима, и, продолжая вести сложную дипломатическую игру, показывая себя храбрым, отважным и одновременно осторожным, он предпринимает работу по внутренней организации, определившей на века характер французского королевства.

Добавьте к этому, что ему везло. Стрела арбалетчка избавляет его от самого опасного противника, Ричарда Львиное Сердце; и это при том, что ему нельзя приписать ни малейшего участия в этом счастливом ударе судьбы, Добавьте к этому необузданную жестокость преемника Ричарда — Иоанна Безземельного, лично причастного к исчезновению юного Артура Бретонского, возможного противника, солидного и поддерживаемого знатью. Неловкие действия самого Иоанна Безземельного восстановили против него знать английского королевства в тот момент, когда интервенция английского короля со всеми силами могла оказаться фатальной для Капетинга. Наконец, вето Иннокентия III помешало ему лично броситься в рискованную авантюру завоевания Англии, однако политика того же папы повернула на альбигойский Юг наиболее авантюрные элементы Севера и Луары, заставив их завоевать его для французского короля.

Все эти выгоды, предоставляемые ему судьбой, оказывались для Филиппа-Августа случайностью, которой следовало было воспользоваться. Это и была «доброта и куртуазность, дарованные Богом». Он. превратил их в обычай. Удивительно наблюдать за его дипломатией; действующей между Артуром и Иоанном Безземельным, воздействующей на английских баронов и ловко маневрирующей между дипломатией Святого престола. Этот человек действия, этот храбрый рыцарь, ведущий себя героически при Бувине, сумел ловко, то есть со всей силой юридических аргументов, извлечь все выгоды, предоставляемые ему феодальным
правом.

Эта всепоглощающая активность, ловкость в использовании благоприятных случаев принесла удивительные результаты. В сорок два года французский король становится хозяином обширного домена, в котором эффективно осуществляется его власть. Как вполне справедливо отметил один из лучших историков этого периода, слова Людовика Святого «во Франции только один король» сказаны под конец правления Филиппа-Августа. И можно добавить, благодаря Филиппу-Августу.

Этот стремительный подъем капетингского королевства, благодаря тяжкому труду великого короля и обстоятельствам, мог быть эфемерным, если бы преемники Филиппа-Августа оказались посредственными или неумелыми государями. Но, кажется, начиная с этого суверена, капе-тингская семья с его примером перед глазами не смогла больше компрометировать его труды. Впрочем, среди королей-преемников Филиппа было мало посредственных, но есть великие".

Не могу не процитировать Лео Мулена ("Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы X-XV вв.", М., 2002)

"Людовик Святой, не любивший пива, пил его перед Великим постом в целях умерщвления своей плоти. Он пытался несколько улучшить вкус пива, добавляя в него мед и тмин".

Не знаю, насколько сурово было на вкус средневековое пиво, но звучит забавно.

"Что касается внешности Алиеноры в отрочестве, то об этом нам ничего не известно. В конце века монах из Винчестера Ричард Девизский посвятил ей вычурное похвальное слово, возможно, построенное на смеси парадокса и иронии. Он видел «в королеве Алиеноре несравненную женщину, красивую и целомудренную, могущественную и умеренную, скромную и красноречивую — наделенную качествами, которые крайне редко сочетаются в женщине» - что, собственно, почти ничего нам не дает.

Материальных изображений Алиеноры сохранилось немного, к тому же они относятся к позднему периоду времени и вызывают мало доверия. Прежде всего стоит отметить великолепное надгробие Алиеноры в Фонтевро, насчет которого Жорж Дюби утверждает, что скульптор, создавший этот шедевр уже после смерти Алиеноры, без сомнения, никогда не видел королевы и не был озабочен реальным сходством с оригиналом. Впрочем, полной уверенности в этом нет: вполне возможно, что надгробие заказала сама королева незадолго до своей смерти. В таком случае она могла бы предложить скульптору, при помощи эскизов или рисунков, некоторые черты «вневременного» образа, какие она хотела придать себе, возвеличив и идеализировав свою внешность, но не слишком ее исказив, чтобы сохранить некоторое сходство с собой, сделав ее узнаваемой.



Отсутствие реалистичности еще более заметно в витраже кафедрального собора Пуатье, запечатлевшим Алиенору рядом с ее вторым мужем Генрихом II в образе дарителей, а также на трех печатях, увековечивших ее в виде герцогини Аквитании, одетой в облегающее платье, рукава которого ниспадают до земли, как в романах, популярных во второй половине XII в.



Не более реалистична «фреска» в соборе св. Радегунды в Шиноне, на которой Алиенора, вероятно, изображена рядом с супругом Генрихом II (правда, ее истолкование до сих пор вызывает споры), или изображение на медальоне в зале капитула св. Радегунды в Пуатье, сходство которого с оригиналом весьма проблематично.



Вильгельм Ньюбургский утверждает, что Алиенора была обольстительной, а Ламберт из Ватрело говорит о ней как об «очень красивой» женщине (perpulchra). Можно ли из этого сделать вывод, что она воплощала женский идеал своего времени? Романы и песни о деяниях XII в. наперебой говорят о канонах женской красоты: у всех благородных дам и пригожих дев красивое тело и ясное лицо, белая кожа, голубые или серо-зеленые глаза и длинные золотистые волосы. У рыжих волос была дурная репутация, а черные и вовсе были на плохом счету: это цвет зла".

Jan Antoon Neuhuys (Dutch, 1832-1891)
Emigration of the Huguenots, 1566
oil on canvas
32¼ x 52.3/8 in. (81.9 x 133 cm).
источник

Чаще всего господина Ришелье изображают либо в кабинетных трудах на благо государства, либо с шашкой на лихом коне командующим армией в военных походах, но нечасто можно узреть его за исполнением его прямых обязанностей.

Эжен Делакруа "Месса кардинала Ришелье" (1829)
(картина заказана Карлом X для дворца Пале-Рояль. Сохранились эскиз и литография)




Рисунок неизвестного художника



Морис Лелуар "Месса в лагере под Ла Рошелью"

В своей книге, посвященной жизни в Англии XIV столетия (о которой недавно писала замечательная ov_20), Иэн Мортимер приводит приблизительный "табель о рангах" того времени, сопоставляя положение духовенства и мирян, горожан и сельских жителей.

Давеча по "Культуре" показали очередное творение французского кинопрома, художественный фильм "Я, Франсуа Вийон, вор, убийца, поэт..." (Je, François Villon, assassin, voleur, poète).



Резюмируя свои впечатления, скажу одно: фильм не понравился от слова "совсем". Претензия на "авторское кино", со всеми положенными ему длиннотами, метафорами и неестественными поступками, монологами и т.д., вышла унылой и безнадежной поделкой, на которые в последнее время так богата земля галльская.

Как и положено либеральному творцу, режиссер показал, что его героя с самого рождения угнетает тоталитарная организация под названием Римско-католическая церковь, действующая в связке с кровавым режимом Валуа. Инквизитор, пытающий грешников в полном литургическом облачении, бесноват и непроходимо темен, ректор Наваррского коллежа - отпетый содомит с маслянистым взглядом, на занятиях пресекающий нежелательные расспросы и факультативно завлекающий юного Франсуа в подвалы, где постигает с ним либеральные искусства крайне любопытным способом. С королевской власти авторы также срывают покровы: на страже порядка стоят рычащие монстры, отрывающие бедным хулиганящим студентам конечности, а святым ворам отрезающая уши или отправляющая их на Монфокон.

Что касается действий самого Вийона, то мотивация, придуманная то ли Жаном Тёле, автором одноименного романа, то ли сценаристом, совершенно неубедительна. Богатая на уголовно наказуемые подвиги жизнь поэта могла бы стать основой как для криминального триллера (или, как заведено у французов, комедии), так и для серьезного психологического исследования: как человек, наделенный талантом и отнюдь не прозябающий в нищете, опустился до грабежей, предательств и убийства. Из фильма становится ясно лишь, что знаменитый балладописатель жаждал изучить воровской жаргон, плюс творимые пакости стимулировали его творчество. Заявленная в первой сцене Борьба Художника с Системой вышла вязкой и несъедобной, как прогорклая манная каша. В результате, благодаря стараниям режиссера, получается, что несчастный Вийон, даром что грабитель и душегуб, невинно страдает от монахов-мракобесов и, будучи непонятым пророком в своем отечестве, уходит в никуда, с печатью родного Парижа на лбу (в прямом смысле).

Умолчу о хождениях любимой поэтом благородной девицы по городу без сопровождения кого бы то ни было, на фоне всего вышесказанного это даже несущественно, поскольку история на экране показана весьма условно. Ни упоминаний о только что завершившейся войне - не считая цитирования Вийоном собственной строчки про сожженную Жанну, ни о только что павшем Константинополе... С полным успехом актеры могли сменить наряды - и получился бы фильм про любую другую эпоху.

Из того немногочисленного, что понравилось, надо отметить самого Вийона. Актера подобрали с удивительно средневековым лицом, он старательно и даже убедительно играет то, что ему сказал режиссер, и, как и Шейлок в исполнении Аль Пачино, в финале скорее вызывает сострадание, нежели справедливое осуждение.